«Это место, где хочется быть»
В сезоне 2023/24 художественным руководителем Урал Балета стал 31-летний хореограф Максим Петров, сменивший на этом посту Славу Самодурова. 4 сентября театр представил планы на сезон, в том числе пять новых балетных названий. После пресс-конференции Максим дал мне первое большое интервью в новой должности.
«Это запуск SpaceX: полетело, взорвалось — конструируешь иначе»
— Твоя биография напоминает фильм «Билли Эллиот» про мальчика из шахтерского городка в английской глубинке: он мечтает заниматься балетом вопреки воле отца-шахтера, но все-таки едет в Лондон и поступает в Королевскую школу балета. Не знаю, насколько релевантное сравнение, но расскажи, как это произошло: село Новолисино под Петербургом, суровые девяностые, мальчик из семьи, не имеющей никакого отношения к искусству, заинтересовался балетом.
Родители считали, что местная школа не даст хорошего образования и чудом устроили меня в гимназию в ближайший город Тосно. Как первоклашка я начал ходить и на физкультуру, и в балетный кружок, который вели бывшие артисты балета Ирина и Вячеслав Беленикины. Потом нам сказали выбрать одно из двух. Отжиматься и подтягиваться меня заставлял отец, по лесу я бегал сам, а здесь что-то новое: надо двигаться, соображать, музыка играет какая-то.
— Личности преподавателей сыграли роль?
Про личности я тогда ничего не понимал, просто затянуло необычное дело. И однажды педагоги, которым я безумно благодарен, сказали моим родителям: попробуйте отдать ребенка в Академию русского балета. Мама воспротивилась: муж всегда в командировках, а единственный ребенок будет жить в Петербурге один? Отец, который работал дальнобойщиком, сказал: если захочет, пусть пробует сам.
— После учебы ты поступил в труппу Мариинского театра. Это был твой выбор?
Я хотел работать с Начо Дуато в Михайловском театре. Был 2012 год, Начо только что возглавил труппу и подарил Академии спектакль «Мадригал». Я готовил в нем две сольные партии, но во время репетиций порвал икроножную мышцу. Когда пришел на учебу на костылях, в коридоре меня встретил Начо. Он уже говорил, что хочет взять меня в Михайловский, но теперь обиделся, что я не смогу станцевать премьеру, и не пригласил на работу. В Мариинский театр меня взяли артистом вспомогательного состава — в миманс.
— Для тебя это было драмой?
Я не понимал, зачем делаю то, что могут люди без специального образования, но направил недовольство в другое русло. Я же еще во время учебы знал, что хочу ставить спектакли. В Академии был прекрасный видеокурс по современной хореографии, мы смотрели записи зарубежных театров: то, что сейчас доступно в интернете, было только на частных VHS. Я все время представлял, как бы сам поставил ту или другую музыку. Мое желание выливалось в капустники, которые мы устраивали в Академии по праздникам. Весь год работы в мимансе придумывал свой первый спектакль. Смог поставить его, когда перешел в основной состав. Директор труппы Юрий Фатеев как раз тогда начал проводить «Творческую мастерскую молодых хореографов» и дал мне карт-бланш.
— Чем мышление хореографа отличается от мышления танцовщика?
Воспринимать хореографию, которую тебе подробно объясняют — совсем не то же самое, что придумывать и объяснять самому. Мозг пришлось перестраивать. Этот механизм можно изобрести только внутри себя, через пробы и провалы. Как запуск ракет SpaceX: полетело, взорвалось, надо конструировать иначе. Это длительный процесс пересборки танца, он до сих пор непрерывно идет.
«Важно понять, кто людоед на самом деле»
— Ты ставил в Мариинском, потом в Самаре, работал в Большом театре и даже в Америке. Как поступило предложение стать руководителем Урал Балета?
Был дома в Петербурге, пил кофе или чай, позвонил Слава Самодуров. Мы знакомы с 2012 года, когда я выпускался, а он только что возглавил труппу. Он приехал смотреть наш выпускной экзамен — мы учились у одного педагога, Геннадия Наумовича Селюцкого. Через два года я прошел отбор в мастерскую «Dance-платформа» и впервые приехал в Екатеринбург. Потом по приглашению Славы поставил здесь три балета [«Три тихие пьесы», «Павильон Армиды», «Полдень» — прим. ред.]. Для меня Слава — старший товарищ, за его работой я всегда буду следить. Он безумно талантливый хореограф, который оказался блестящим менеджером, двенадцать успешных сезонов Урал Балета тому доказательством. Рад, что был соучастником.
— Как ты отреагировал на звонок?
Естественная первая реакция в голове: нет. Когда рядом что-то падает, сначала отпрыгиваешь. Потом смотришь, что упало.
— Инстинкт самосохранения?
Да-да. Уже был расписан весь нынешний сезон. Мне хотелось когда-нибудь возглавить балетную труппу, но я думал, что еще есть временной зазор, что это случится в 36 лет, в 37 — как у Славы в Екатеринбурге и Алексея Мирошниченко в Перми. Они тогда считались слишком молодыми руководителями.
— Новая должность для тебя — карьерный рост?
Я смотрю с точки зрения не карьеры, а опыта и навыков. Пригодится школа Мариинского театра: если в этой огромной машине хочешь сделать качественный спектакль, делаешь его сам — идешь и со всеми обо всём договариваешься. Но до сих пор я нес ответственность только за себя и спектакль, который делал. Теперь ее уровень вырос в сотни раз: педагоги, артисты, соавторы — и качество ежедневных спектаклей, репертуарная политика, премьеры. Всё спросят с меня.
— Собираешься ли ты как хореограф продолжать линию предшественника — яркие одноактные балеты, которыми он прославился? Или большая форма тебе тоже интересна?
Мне интересно разное. Конечно, я люблю абстрактную форму и буду в эту сторону двигаться дальше, но еще есть запросы театра и публики, есть профессиональные нужды артистов.
— Все балетные премьеры нового сезона — твои предложения?
Да. Они обсуждались с Андреем Геннадьевичем Шишкиным [директором театра — прим. ред.]. Назначение было стремительным, у меня было всего три недели, чтобы придумать программу сезона и запустить процесс: на любую постановку нужно не меньше календарного года. В этом смысле я очень благодарен моему помощнику Богдану Корольку. Мы придумали не только предстоящий сезон, есть наметки всех трех сезонов, на которые заключен мой контракт.
— Ближайшей премьерой будут «Сказки Перро». Как вы вообще к ним пришли? Они же довольно страшные, хтонические, если обратиться к оригиналу.
Потому и пришли. Сказки в оригиналах — это всегда хтонь. Они нас чему-то учат, но не всегда доброму — добра там не очень-то много. Вспомни, чем у Перро заканчивается «Красная шапочка»? Ничем хорошим: волк съел девочку, и точка. Сказки Шарля Перро оказались нам ближе всего, потому что они телесные, в них все время речь о трансформациях тела, неформатной внешности. И еще они о людях. Синяя борода — вроде бы абьюзер и маньяк. Мы не собираемся показывать кровь и ужас, но попытаемся понять, почему он так поступил и кто он вообще такой.
— Неужели у него детская травма?
Ну да, может быть, он на самом деле тонкий и ранимый человек. А «Кот в сапогах»: кто там на самом деле людоед? Принято думать, что Людоед всех кошмарит, а он спокойно сидит у себя в замке, ест очередную баранью ногу, тут приезжает Кот и съедает его, и крестьян как раз кошмарит он. Мы хотим на эти сказки посмотреть с другой стороны и найти в них нечто пластически ценное, мы ведь ставим балет. Самая сложная вещь — «Мальчик-с-пальчик». Это очень распространенный сюжет, и мы больше отталкиваемся от японской вариации сказки, «Иссумбоси». У нас там и Дюймовочка будет: мальчик, хоть он и с пальчик, должен обрести любовь. Не бывает так, что ты вечно один, какая бы внешность у тебя ни была.
— Музыку для «Сказок Перро» пишет Настасья Хрущёва. В 2021 году сотрудничество с ней привело тебя к «Золотой Маске» за балет «Русские тупики II». Сейчас вы делаете спектакль для семейной аудитории — от Хрущёвой этого странно ожидать.
Мне близка «тупиковая» линия Настасьи, но она пишет очень разную музыку. Когда в нее начинаешь вслушиваться, находишь Чайковского, Десятникова, Красавина — композиторов, важных для нас обоих. Несмотря на простоту музыки, в ней есть глубина интонации, и всё зависит от того, как ее играешь — шепчешь или кричишь очень громко. Мне близка открытость Насти, она умеет слушать и предлагать. Это уже четвертый раз, когда мы работаем вместе.
«Сказки Перро» она пишет не одна. Мы пригласили ее ученика Алексея Боловлёнкова: конечно, есть влияние учителя, но он сочиняет абсолютно по-другому. Третий композитор — Дмитрий Мазуров, москвич из Сибири, его музыкальный язык кардинально отличается от стиля Алексея и Настасьи. И здорово, что три автора такие разные. Мы договорились, что они не будут сверяться друг с другом, просто обсудили, как правильно сделать переходы.
«Работа с телом в пространстве интересна в любом виде»
— Молодые хореографы из Екатеринбурга сейчас очень востребованы. Например, Анна Щеклеина, которую ты пригласил поставить спектакль «Картинки с выставки». И твои подопечные, Константин Хлебников и Игорь Булыцын, начали получать предложения. Ты тоже в этом сезоне приглашен в Нижний Новгород. Чувствуешь ли ты себя частью уральской диаспоры и этой уральской экспансии — или ты еще все-таки питерский?
Здорово, что на ребят обращают внимание, и я буду этому способствовать. У Игоря есть заказы на ближайшее будущее. Костя поехал работать над оперой «Демон» в Мариинский театр.
Я в последние два года не чувствовал землю под ногами, потому что подолгу не бывал в Петербурге, все время уезжал на постановки — например, гораздо больше времени провел здесь. Так привык жить на чемоданах, что сейчас немного странно. Пока не ощущаю себя уральцем, но Екатеринбург мне очень близок по людям, по театральному духу, сам по себе — то место, где мне хочется быть.
— В Екатеринбурге ты, помимо Урал Оперы, работал с режиссером Антоном Морозовым: поставил танец в спектаклях «Дети солнца» в Камерном театре и «Циники» в Ельцин Центре. У тебя в портфолио вообще много драматических спектаклей. Для чего это тебе?
Это тоже работа с телом в пространстве, она интересна мне в любом виде. Тело у всех более-менее одинаковое и одинаково работает, только физические возможности немного отличаются. Еще мне интересно перенимать чужой опыт, не замыкаться на балете. Мы обмениваемся, как сообщающиеся сосуды, когда с режиссером выстраиваем сетку спектакля.
— Тобой движет любопытство, открытость новому опыту?
И любопытство, и интерес работы с художниками, с которыми у нас близкие взгляды, и желание сделать что-то важное для людей. С Антоном еще была третья работа — спектакль «Волшебная песнь» в Баку. Мы выбрали сюжеты азербайджанской мифологии, драматург Полина Коротыч собрала их в большое либретто. Там я тоже занимался танцами, пластикой с актерами и певцами.
— Есть еще кто-то из драматических режиссеров, с кем хочется поработать?
Много кто. Если идея интересная, и мне есть, что сказать и чем помочь, я буду работать. Меня абсолютно не смущает, что хореограф в драматическом и оперном театре стоит на вторых ролях. Это не распыляет и не отвлекает от чего-то якобы главного — наоборот, обогащает. Благодаря этому опыту я избежал многих ошибок, когда ставил собственные спектакли, и чему-то научился — в том числе человеческим отношениям.
— Незадолго до назначения ты попал в лонг-лист журнала Forbes «30 до 30». Это рейтинг самых перспективных людей России, которые к тридцати годам получили признание в профессиональном сообществе и стали известны на российском или даже мировом уровне. Как ты относишься к этой номинации и в чем видишь свои перспективы?
Я не знал об этой номинации. Кто-то из знакомых скинул скриншот: Макс, поздравляем — а я не понимаю, с чем. Вообще отношусь к такому спокойно. Хочется ставить качественные спектакли и делать жизнь людей комфортнее. Просто делать что-то хорошее. Я не думал о том, чтобы плюнуть в вечность и оставить после себя двести работ, тридцать из которых будут исполнять по лицензии во всем мире, у меня такой задачи нет и не будет. Интересно работать здесь и сейчас и стараться создавать искусство, адекватное происходящему.
— Помогает ли искусство во времена кризисов, и утешает ли оно лично тебя в последние три турбулентных года?
И да, и нет. Я вижу, что люди приходят в театр — не важно, на оперу, балет или драму — за иным опытом, чтобы отключиться от происходящего или заглянуть за него. Получить другой опыт, отвлечься, сохранить себя сложными и чувствующими. То, как сегодня зрители принимают спектакли, — раньше я очень редко такое видел. Они будто выплескивают все накопленные эмоции. Это очень сильно на меня действует.