Как воплотить мечту о мировой оперной сцене

Уехав от нищеты российских 90-х в США, она встретила мужа и воплотила мечту об оперной сцене. Ирина Риндзунер рассказывает, как начинался ее путь к мировой известности и почему так интересно учиться в Нью-Йорке.

Детский сад

Я всегда знала, что у меня есть голос. Меня искренне удивляло, что воспитательница в детском саду этого не понимала. Например, когда мне было три года, мы пели в ансамбле песню про матрешек. Последняя матрешка должна была петь соло, и воспитательница последней поставила не меня. Я искренне недоумевала, как она не понимает, что я пою лучше. Помню это ощущение — удивление от того, что люди слышат по-разному. Сейчас это меньше удивляет. Мир по-другому устроен, люди слышат и видят неодинаково. А тогда, в три года, мне казалось, что это совершенно очевидно, как белое и черное.

Мои родители росли во время войны, были из простых семей. Если у них и было желание посвятить себя творческой профессии, о нем пришлось забыть и думать, чем прокормиться. Мама любила оперное пение, ее первая купленная пластинка была с Надеждой Обуховой (одна из самых знаменитых русских оперных певиц 20—30 гг. XX века. — Прим.ред.). Поэтому в первом ребенке, моей старшей сестре, родители попытались воплотить все свои амбиции, и отдали ее на фортепиано. Но когда дело дошло до меня, мама с папой даже не почесались. Я все время просилась записать меня в музыкальную школу, и мама в сердцах сказала: «Тебе надо — иди и записывайся». Я поняла это буквально — сказала воспитательнице в детском саду, что мы с мамой сегодня идем записываться в музыкальную школу, на что та ответила: «Хорошо, после обеда тебя отпущу». И отпустила. Дети легли спать, а я оделась и пошла, мне было 6 лет.

Садик находился на улице Шаумяна, а музыкальная школа, в которой училась моя сестра, — за Зеленой Рощей на улице Ясной. Я пересекла две дороги, рощу и пришла в школу. На прослушивании толпился народ, помню, я спела песню «Савка и Гришка делали дуду», и мне сказали: «Девочка, приходи с мамой». Было не комфортно, что я одна и не вижу маму, страшно и непонятно, что происходит. И когда я уже вышла из класса, а мама так и не пришла, до меня начало доходить: что-то не так. Тем же путем я вернулась обратно как раз к концу сон-часа и тихо смешалась с толпой. Вечером я сказала маме, чтобы она записала меня в музыкальную школу, и она записала, прослушивания больше не было. С 1 сентября я пошла учиться. Но до конца своей жизни мама отрицала, что этот случай имел место быть. Видимо, она испугалась.

За компанию

В год окончания музыкальной школы я собиралась поступать в школу № 9 с углубленным изучением химии, физики и черчения. Между тем подруга мечтала стать музыкальным воспитателем в детском саду и очень боялась сдавать экзамены в музыкальное училище в одиночку. Она уговорила пойти с ней за компанию — и мы поступили. 

У меня появился прекрасный педагог по фортепиано — Арцыбашева Наталья Евгеньевна, интеллигентная женщина и великолепный музыкант. Хоровое дирижирование мне преподавала Анохина Инна Сергеевна, наконец-то, в программу вошел вокал. Тут уж я стала круглой отличницей.

Окончила училище с красным дипломом и выбрала… Свердловский государственный педагогический институт. Просто у педагога, к которому я хотела пойти в консерватории, не было мест. Через год я бросила пединститут и поступила в театральный на отделение музыкального театра. Мне было очень интересно попробовать себя на сцене, и почему-то я посчитала, что в консерватории будут учить только музыке, а в театральном научат актерскому мастерству.

Пела и была счастлива

Получив диплом и поняв, что заблуждалась насчет консерватории, поступила в ассистентуру-стажировку консерватории имени Мусоргского, по окончании которой обнаружила себя в тяжелой экономической ситуации конца 1990-х годов. Мы жили с родителями. На мою зарплату можно было купить 2 кг масла и всё. Я работала педагогом на полную ставку по вокалу в том самом пединституте, в котором начинала учиться.

Оказалось, что с профессией, которую я выбрала, непонятно, как вообще выживать. А жить хотелось хорошо. Тогда пошла волна открытия разных офисов, и никто не знал никаких языков. Я рассудила, что английский пригоден для бизнеса и поступила на курсы переводчиков с утилитарной целью — иметь нормальный заработок и продолжать музыкальную карьеру, ведь нужно ездить на конкурсы и прослушивания.

Мой обычный день был таков. Переводческие курсы начинались в 9 утра. В 11:30 был час занятия вокалом в консерватории, с часу и до восьми вечера я принимала студентов в институте, а к 21:00 шла на аэробику. Это расписание и составляло мои интересы в 24 года. Я была увлечена жизнью! Жила так, как хотелось, пела и была счастлива.

Перспективы на тарелочке

Три кандидатских экзамена я сдала на «отлично», и «пятерка» по философии — моя гордость. Готовиться к экзамену было некогда, на лекции я сходила всего пару раз, но подумала, что все равно попробую. В экзаменационной комиссии сидела вся профессура философского факультета. Во время моего ответа один из профессоров весело хмыкнул и сказал: «Вижу, ни на одной моей лекции вы не были. Но ход мысли у вас верный». Это очень вдохновило! Закончила я ответ размышлениями о Сартре, с которыми профессора не согласились, но отступили перед моей настойчивостью.

После обсуждения председатель комиссии сказал: «В этот раз мы поставили всего одну пятерку, вам», — поворачивается ко мне, — «с минусом, потому что вы не ходили на мои лекции». Формулировка звучала так: за правильное философское мышление, потому что в философии главное — образ мыслей, а не сумма знаний. Это была большая победа! Потому что я почувствовала силу своей личности и поняла, что могу быть интересна людям, которые могут это оценить, но для этого они должны быть равны мне по интеллекту.

После экзаменов Тамара Александровна Кузнецова, которая тогда заведовала кафедрой дирижирования и сольного вокала, вызвала меня к себе и предложила поддержку в продолжении научной карьеры, чтобы в будущем занять ее место. Стать профессором и всю жизнь сидеть на кафедре… я ощутила такую тоску, что поняла: это не моё. Тамара Александровна сильно удивилась, ведь на кафедру было не попасть. Такие перспективы на тарелочке — и не её!

Дебют в Карнеги-холл

Выдалась возможность поехать на курсы переводчиков в США. Это была настоящая школа английского языка на полный день. Там я впервые увидела людей из Южной Америки, из Арабских Эмиратов. Наша школа организовывала сдачу TOEFL (тест на знание английского языка как иностранного. — Прим.ред.), все пошли — и я пошла. Сдала. Все хотели поступить в американский вуз — и я поступила. С одного экзамена, с одной арии на полную стипендию в Нью-Йоркскую консерваторию Mannes School of Music в университете The New School.

Было очень интересное время: консерватория, сообщество музыкантов, с которыми можно говорить о любимых вещах и не объяснять про тональности, тембры. С этими людьми, которые теперь живут по всему и миру, мы до сих пор дружим. Бывало не раз: нужно просто вспомнить, кто живет там, куда я направляюсь, и написать. Встреча всегда происходит так, будто мы только что расстались, только что вышли из консерватории.

В моей карьере было несколько дебютов. Первый настоящий выход на сцену случился как раз в консерватории в Нью-Йорке. Это одна из лучших консерваторий страны и выступление идет с полным оркестром, в костюмах, как в театре. Потом был дебют в Карнеги-холл. Это было шикарно! Специально для этого приехали мои мама и папа из России, которым дали визу, хотя до этого несколько раз отказывали. Непередаваемое ощущение, когда стоишь на исторической сцене, на которой кто только не выступал до тебя.

Жизнь останавливается

Опера — не жертва личным временем. Опера — это удовольствие. Я отдыхаю с наушниками в ушах, даже полы мою под классическую музыку. Это увлечение! Родители не хотели отдавать меня в музыкальную школу, чтобы не отнимать у ребенка детство, радость, игры. А для меня всё это была музыка. Я в ней играю и в ней коммуницирую, это семья. Это невероятное чувство, когда ты выходишь на сцену, твоя жизнь останавливается и начинается жизнь персонажа. На эти три часа это не я. И вокруг меня не Петя, Саша, Маша, а герои!

Но надо сказать, с музыкой намного проще, чем с текстовым произведением, в ней есть темпоритм, интонации, которые нужно почувствовать кожей и перевоплотиться, остальное дело техники. Для драматического актера всё сложнее — темп, подачу, мотивацию надо придумать самому.

У оперников важно, чтобы были талантливые коллеги, хороший дирижер, который бы с тобой сосуществовал, великолепный оркестр, и вот она — магия театра. Мало того, когда мы выходим на сцену, на три часа не только наши жизни останавливаются, но и жизни зрителей. Поэтому искусство настолько же реально, как сама жизнь. Оно здесь и сейчас, настоящий «кутюр», все делается руками, поется, играется вживую, и это происходит перед глазами людей, которые не могут сделать подобное сами, но живут через нас, дышат с нами.

Смерти нет

Моя родители очень гордились мной, всегда поддерживали и очень переживали, что я далеко. Последние 20 лет до болезни мамы мы виделись очень редко, раз в год я могла приезжать, потому что работала в США, Канаде, Чили, Германии, Франции, Италии, Норвегии — где угодно, только не в России, не предлагали. Потом мама тяжело заболела, и, когда меня пригласили в Урал Оперу, я ухватилась за эту возможность. Театру был нужен мой голос, а мне — «Летучий голландец» Вагнера.

К тому же в Екатеринбурге жили не только мои родители, но и ближайшие друзья, педагоги, бывшие студенты. Для каждого человека важно, особенно для состоявшегося, вернуться туда, откуда он начинал, чтобы те усилия, которые вкладывали в него близкие и педагоги, вернулись им через его мастерство. Родители уже ушли, один за другим, и профессия помогла мне это пережить. Артист на сцене отказывается от себя, в этот момент в его жизни нет смерти.

Со дна колодца

Я обожаю свою профессию. Голос человека характеризует личность, интеллект. Поэтому по окончании репетиции, я знаю, кто что из себя представляет. Я чувствую, слушаю и могу определить уровень IQ по тому, как человек владеет голосом, насколько он зрелый художник. Организм оперника функционирует как инструмент. Певец поет всем телом от пяток до макушки. Невозможно певцу объяснить, как петь, фразой «опусти диафрагму и раскрой легкие», но могут подсказать слова «представь, что ты начинаешь со дна колодца». Я нашла свой идеальный голос спустя долгие годы путем проб и ошибок. Мне было уже за 30, когда он раскрылся полностью.

Внутренняя работа в театрах разных стран почти не различается. Нет разделения по национальностям, все артисты одной крови, в театре любой страны я дома. Мама считала, что мне должно надоесть мотаться по миру, но до сих пор не надоело.

В разных странах публика реагирует по-разному. В Италии подпевают из зала, для итальянцев искусство оперы родное. Поэтому во время выступления они могут аплодировать удачному пассажу, что-то из зала кричать артисту, а итальянские певцы могут что-то отвечать, переругиваться с залом, очень темпераментные. Ожидать такой реакции в Америке, тем более, в России или Германии невозможно. В Германии зрители сидят тихо до самого конца, боясь помешать артистам, а в конце хлопают и топают двумя ногами. Когда первый раз это слышишь, очень непонятно, понравилось или не понравилось.

В Екатеринбургском оперном глубокие традиции. Местная публика легко отличает более удачные эксперименты от менее удачных. Высокое искусство, которое трогает душу артиста, неминуемо тронет и зрителя.

Главное — заниматься тем, что тебе нравится. Самый большой для меня комплимент, когда люди говорят, что первый раз пришли в оперу, и это было потрясающе! Когда билетеры нашего театра ждут моего выступления и спрашивают: «Когда вы еще раз приедете?» Для меня это очень важно.

Текст: Екатерина Нечаева. Опера — это самая красивая музыка для голоса

Источник: журнал HAPPY, №121, октябрь-ноябрь 2019