«Меня интересует витальная сила корсаров»

Одна из важных задач Урал Оперы — приглашение на музыкальную сцену самых ярких авторов нового российского драматического театра. В новом «Корсаре», которым откроется 115-й театральный сезон, впервые в балетном театре и на екатеринбургской сцене работает режиссёр Максим Соколов. Для редакции uralopera.ru он рассказал, зачем понадобилось заново сочинять балет, существующий больше полутора веков, в чем состоит задача режиссера в танцевальном спектакле и чем балетный артист похож на драматического.

Принять участие в постановке «Корсара» мне предложил худрук Урал Балета Максим Петров. Мне кажется, мы с ним находимся в одном поле художественных поисков, мне интересно то, что он делает. Для меня важно, что он дал нам с Анастасией Юдиной [художник-постановщик «Корсара», постоянный соавтор Максима Соколова, также впервые работает в Урал Опере — ред.] воплотить наши идеи, как они задуманы. Я посмотрел пять версий балета и одну оперу и меньше всего хотел, чтобы наш спектакль напоминал пиратскую сказку. Много лет я был участником режиссерской лаборатории под руководством Юрия Бутусова. Юрий Николаевич говорил: режиссер — не тот человек, который знает, как надо, он знает, как не надо.

Мне хотелось приблизить спектакль к поэме Байрона «Корсар», которая однажды дала идею для балета, а с другой стороны — подумать о пиратах XXI века. Это люди, которые не пережидают жизнь, а пытаются быть ее хозяевами, отнять у судьбы возможности, которых лишены от рождения. Их жизнь полна опасности, но в ней нет рутины. Меня интересует не маргинальность корсаров, а их витальная сила.

В «Корсаре» есть интересное противоречие. Байрон писал в период раннего романтизма с его бунтарским вызовом обществу, а балет поставлен, когда романтизм на сцене переживал глубокий упадок. Этот драматургический конфликт был для меня вызовом. «Корсар» пережил столько переделок, и, когда говорят об «оригинальной версии», нужно уточнять, что имеется в виду. Первая постановка была пантомимным балетом. У нас пантомимы в старом виде не будет, ее никто не поймет.

Из старого «Корсара», каким он сложился за полтора века, мы оставили самые знаменитые номера: «Оживленный сад», трио наложниц-одалисок, два па-де-де. Новую музыку написал композитор Дмитрий Мазуров. Мне нравится, что ему удалось сломать восприятие «Корсара» как восточной сказки. Места действия остались прежними. В первой картине мы видим порт — современное брутальное пространство: огромный сухогруз, стальные контейнеры. Здесь продается и покупается всё, как было и раньше, но вместо арабских скакунов — железный конь, автомобиль, у которого свой мизансценический, почти танцевальный рисунок. Логовом пиратов остается грот. В картину «Дворец Сеида-паши» мы вводим властную родительскую фигуру матери — она позволяет добавить человеческий объем образу паши и проследить судьбу героя подробнее. Прообразом матери стала прекрасная шейха Моза, одна из самых влиятельных женщин Ближнего Востока.

Во многих постановках «Корсар» заканчивается крушением корабля — спецэффектом. Мы уточняем этот образ как столкновение человека со стихией, а на самом деле — со своей судьбой, передать историю через мощный сценографический, пластический жест. Поэтому у нас огромный корабль, появившись на сцене, начинает тонуть, задирая нос. Обычно кораблекрушение затмевает всё, что было с героями, зрители радуются трюку, и это обесценивает спектакль. После потопления мы добавляем последний номер, эпилог — обращаемся к чувствам героев, и мне нравится именно такой, человечный финал.

На репетициях с [хореографом-постановщиком] Константином Хлебниковым и танцовщиками мне пришлось привыкать к скорости — во всех смыслах. Я много участвовал в проектах, где нужно было подготовить показ за неделю, и думал, что умею работать быстро. В балете нужно двигаться в материале еще быстрее. Сам сюжет «Корсара» насыщен событиями, всё происходит очень стремительно. Нужно успеть прожить этот путь вместе с героями и правильно расставить все акценты.

Я понял, что танцевальное движение — это текст, и от меня зависит, как артисты его произносят — как и в драматическом театре. Параллелей с драмой много: артисты всегда приходят в замешательство, если не двигаются и ничего не говорят. Существование в паузе — не только сложная задача, но и путь, полный открытий. Когда актер не закрыт физическим действием и текстом, он может сообщить о своем герое неочевидные вещи. Мне кажется, чувство растерянности и незнания правильного пути — одно из самых важных для артиста. Эта внутренняя абсолютная тишина для меня интереснее, она — отправная точка для чего-то нового.

интервью: Семён Чирков
редактор: Богдан Королёк