Алексей Парин и Дмитрий Курляндский обсуждают музыку «Пахиты»

«Ключевую роль в обретении сложности и многомерности повествования в «Пахите» играет музыка Юрия Красавина — кокетливо названную в афише «свободной транскрипцией», ее можно поставить в один ряд с такими шедеврами recomposition, как «Пульчинелла» Игоря Стравинского или «Зимний путь Шуберта» Ханса Цендера. В эпоху, когда «мировые премьеры» вульгарных балетных мелодрам идут на столичных сценах почти сплошь под аккомпанемент несостоятельной графомании, работа Красавина впечатляет, в первую очередь, объективным профессиональным мастерством, ручной выделкой, métier, каллиграфией, безукоризненной отточенностью письма. Это очень остроумное произведение — и отнюдь не только за счет спрятанных то тут, то там пасхалок, адресованных как профессионалам (прошитый через всю партитуру целотонный звукоряд), так и широкой публике (аллюзии на «Веселых ребят» Дунаевского). Масштабы оперативного авторского вмешательства в подлинник Эдуара Дельдевеза и Людвига Минкуса варьируются от акта к акту. В экспозиции присутствие Красавина кажется минимальным — но только на первый взгляд: когда под руками занятого микрохирургией композитора безоблачное пространство «Пахиты» начинает размываться, искривляться и оплывать, покрываясь атональной и додекафонной рябью, когда в струнный оркестр родом из «Аполлона Мусагета» вклиниваются джазовый саксофон, кафешантанный аккордеон и цирковой ксилофон, эти интервенции производят такой же сильный эффект, как если бы на картине правоверного художника-реалиста XIX века вдруг проступили абстрактные вставки — или если бы невиннейший натюрморт оказался покрыт колотыми ранами в духе Лучо Фонтаны. Композитор последователен в своем желании выйти за пределы двухмерного звукового холста, соответствующего всем канонам и штампам «плохой балетной музыки»: неразрывно связанные друг с другом нежность и ирония, на которых замешена «Пахита» Красавина, порождают историческую, стилевую, культурную глубину и смысловой объем партитуры. Авторское начало наиболее активно в экспрессионистском втором акте, в полной гармонии со сценическим текстом переписанном для оркестра с фортепиано obligato, — хотя не менее тонко Красавин работает и в финале «Пахиты», обращаясь с оригиналом Минкуса как с реди-мейдом. Возможность расслышать все содержательные слои сложно устроенной партитуры — заслуга музыкального руководителя спектакля Федора Леднева, под управлением которого екатеринбургский оркестр звучал так умно, осмысленно и проартикулированно, как никогда еще в последние сезоны».

«Как сделана "Пахита"»