Все сошли с ума
«Лючия ди Ламмермур» прежде не исполнялась в Урал Опере. В предшествующие сезоны театр представлял речитативные оперы, как «Три сестры» и «Греческие пассионы», или не-совсем-оперы, как зингшпиль «Волшебная флейта»; «Риголетто» показывал, как Джузеппе Верди совершил драматургический переворот в итальянской опере (и тем положил начало ее конца), а «Турандот» демонстрировала ее последний порыв и увядание. Поставленные подряд в сезоне 2020/21 комический «Севильский цирюльник» и трагическая «Лючия ди Ламмермур» возвращают нас ко временам высочайшего расцвета итальянского оперного искусства, которым восхищались слушатели во Франции, Германии и России и которому композиторы этих стран противопоставляли себя все отчетливее.
«Ламмермурская невеста» сэра Вальтера Скотта пускай не считалась выдающимся его произведением, давала хорошую пищу для оперной сцены, и Доницетти был шестым по счету композитором, обратившимся к этому роману. Опера той эпохи оставалась парком аттракционов для слушателей, где композитор имел «свободу в оковах» (так гораздо позже Чайковский определил работу над балетной партитурой). В «Лючии» мелодраматические положения, вокальный расклад, общие формы музыкального движения и инструментовка в основном следуют стандартам своего времени. Все на месте: эффектные дуэты и арии, грандиозный секстет в финале второго акта, роскошная арфовая каденция перед каватиной Лючии и соло флейты в сцене сумасшествия — в опере виртуозны не только певцы, но и солисты оркестра; наконец, сама сцена сумасшествия, желанная гостья опер и балетов романтической эпохи. (Недаром, когда Римский-Корсаков в самом конце XIX века взялся писать намеренно «старомодную» «Царскую невесту», свою героиню он наградил этим старинным и благородным оперным недугом.) От Доницетти требовалось соблюсти эту схему, но так, чтобы оказаться выше композиторов-конкурентов. Он выиграл: как минимум, после него брать за основу роман Скотта не решился никто.
«Лючия ди Ламмермур» — прекрасная музыка, приятная для слушателя и удобная для певцов (но также заключающая большие трудности в партиях Эдгара и Лючии). Оценить эту музыку были способны по преимуществу те, для кого опера была частью повседневности. Итальянская опера эпохи бельканто — искусство великой рутины. Она требовала от композиторов все новых приношений, именно поэтому в списке сочинений Гаэтано Доницетти значится шестьдесят восемь опер, а вовсе не три-четыре. Из этой рутины потомки отобрали всего несколько произведений, назначив их шедеврами и начав мерить новыми мерками — «правдоподобием» и «жизненностью». Правда и жизненность «Лючии ди Ламмермур» целиком заключены в ее музыке.
Слово «трагическая» в подзаголовке дает указание на противоположность комическому: герои оперы умирают. Доницетти не представил публике непостижимых человеческому уму деяний и очень уж мрачной музыки (даже хор, следующий за гибелью Эдгара, написан в мажоре). Трагедию в опере семьдесят лет спустя представил Рихард Штраус в «Саломее» и «Электре», и этими же произведениями, полными шума, ярости, гнева, ужаса и сарказма, трагедию в опере уничтожил.
Постановщики спектакля в Урал Опере опрокинули действие в XI-XII век, еще дальше в глубь истории, нежели в романе, — но это имеет отношение к декоративной стороне: ни в XVI веке, на который указывает Скотт, ни раньше шотландцы не изъяснялись пением на итальянском в сопровождении оркестра. Однако этот ход избавляет зрителей от рутинных сценических решений, сбивающих ориентиры и отвлекающих от музыки. Все помнят, что в ключевой сцене Лючия должна появиться в окровавленном белом подвенечном платье. Однако белые платья на свадьбах вошли в обычай только во времена Доницетти, и героиня екатеринбургского спектакля выйдет в синем наряде и без крови: если в опере имеет значение кровь, то не в виде красной бутафорской жидкости.
Красота «Лючии» — в разнообразии сольных и ансамблевых номеров. В движении прихотливого вокального орнамента. В патетике выражения, в звучании, которое остается приподнятым и светлым, даже когда либретто указывает на близость ужасных событий. Неслучайно в музыке «Лючии» и многих других итальянских опер XIX века так много быстрого танцевального движения (а фрагменты сочинений Россини, Доницетти, Беллини и Верди так любят использовать хореографы). Удовольствие от такой оперы — удовольствие иного порядка, нежели переживание мелодрамы. Изощренная вокальная игра Лючии в сцене безумия — когда действие замирает, музыка начинает звучать очень тихо, заставляя напряженно вслушиваться, а логика литературного текста окончательно уступает логике музыкальных построений, — эта игра направляет к чему-то большему, нежели к сочувствию несчастной невесте или восхищению талантами певицы, представляющей свой персонаж. И тогда все слушатели оперы, этого сложного и странного способа выражения чувств, оказываются безумцами. Лючия сходит с ума, и это звучит прекрасно.