«Многое в музыке продиктовано желанием удивлять»
14-16 апреля пройдет премьера балетов «Павильон Армиды», «Венгерские танцы» и Sextus Propertius. Третий из них написал Алексей Сысоев — один из самых известных российских композиторов, лауреат премии «Золотая Маска» и Гран-при Премии Сергея Курёхина. Между репетициями, на которые Алексей приехал в Екатеринбург, он рассказал редакции uralopera.ru, как подготовиться к премьере и откуда в новый балет попали печатные машинки.
Вы впервые написали балет?
Да. [Хореограф-постановщик] Слава Самодуров услышал мою пьесу под названием Не свисти, Маша, в которой я использовал печатные машинки, и попросил сделать для Урал Балета нечто подобное — в плане ритма и энергетики. Я развил тему своей концертной пьесы, переложив ее для танца. Сделал мощнее состав струнных, добавил трех перкуссионистов, поставил шесть машинок вместо трех.
Вы не раз использовали печатные машинки в своих работах. Это связано с музыкой Эрика Сати? Кажется, он первым ввел в оркестр ундервуд.
Скорее это связано с группой «Михей и Джуманджи», в которой я был клавишником. Звук печатных машинок очень хлесткий, перкуссионный, и для меня это скорее грув — драйв, который идет от моего джазового прошлого. И это фишка, в том числе маркетинговая.
Вас не обижает, что наверняка найдутся люди, которые пойдут в театр только для того, чтобы поглазеть на машинки в оркестре?
Не обижает, к фишкам я отношусь совершенно нормально. Они работают, как приманка, облегчают слушателю погружение в произведение. Зацепившись за внешнее, человек может понять нечто глубинное. Ему нужно намекнуть, что во всем есть обоснованность, это не эффект ради эффекта. Те же печатные машинки музыкально обоснованы. Поэтому призываю всех не только обращать внимание на внешнее, но и чувствовать, размышлять.
Вы стремитесь удивлять слушателя?
Конечно. Многое в музыке продиктовано желанием удивлять. То, что сегодня звучит в консерватории или в оперном театре, кажется нам строгим классическим искусством, но в действительности великие композиторы прошлого тоже стремились шокировать аудиторию. Само развитие музыкальной формы построено на желании удивлять, обманывать и восхищать.
Что ограничивает вашу композиторскую фантазию?
Я стараюсь находить золотую середину между внешними обстоятельствами, необходимостью и чисто музыкальной абстрактной образностью, которая мною движет. Если это балет, музыка должна быть ритмичной и понятной танцовщику. Если концертная пьеса, я должен использовать доступные технические ресурсы и делать так, чтобы музыканту было удобно играть. Что касается зрительского восприятия, с годами я стал более толерантным и готов учитывать пожелания. Не люблю явно провокационные вещи, когда ждут одного, а ты — бах! и выдаешь совершенно другое. По большому счету, доверяю только своему вкусу и интуиции. Можно сказать, что моя музыка — абсолютное отражение моего «я», хотя она вписывается в предложенные мне рамки.
Нужна ли слушателю подготовка к прослушиванию вашей музыки?
Очень актуальный для меня вопрос, но однозначного ответа нет. Конечно, все профессионалы мечтают о «взгляде ребенка» — о восприятии музыки, очищенном от знания. Сам я, когда слушаю музыку, стараюсь объединить два подхода: воспринимать как профессионал, который досконально разбирает услышанное, и как простой слушатель, с чистого листа. Может быть так, что зритель начинает кайфовать от мясистости басов или хлесткости печатных машинок, а потом находит аллюзии, обусловленные его культурным опытом. Так что оба подходы хороши, не надо стесняться ни одного из них.
Важно, чтобы слушатель правильно понял вашу мысль?
Искусство многогранно, и у произведения не один, а несколько уровней сложности, некоторые из которых художник сам понимает не до конца. К тому же восприятие музыки во многом диктуется культурным контекстом. Например, музыка Бетховена в Германии не то же самое, что в России. Сменяются исторические эпохи, и люди будущего по-иному воспринимают нынешнюю музыку — как и мы иначе понимаем то, что создавалось сто или двести лет назад.
Интервью: Семён Чирков
Редакторы: Ольга Морозова, Богдан Королёк