Откровения королевы

Вот уже девятый сезон академический театр «Урал Опера Балет» с гордостью представляет слушателям постановки с участием драгоценного сопрано — Ирины Риндзунер. Балуя нашего зрителя, Ирина работает и на самых известных мировых площадках, исполняя ведущие оперные партии. 19 октября прима отметит свой юбилей на свердловской сцене в опере Джузеппе Верди «Набукко». Накануне премьеры актриса рассказала нам о сложной роли Абигайль и не только об этом.

— Восемь лет назад вы вернулись в Россию. Позади обучение в Нью-Йоркской консерватории Mannes, программы в Европе, множество партий, спетых на зарубежных сценах. Сложно было адаптироваться здесь, «приживаться»?

— Непросто, но вернулась я в 2013-м году, страна тогда была на подъеме, были развитие, надежды, перспективы. Кроме того, моя профессия в принципе связана с перемещением. Я привыкла жить на несколько стран. Жить там, где работаю, в зависимости от длительности контракта. Еще до возвращения в Россию, после Штатов я почти два года прожила в Германии, затем по нескольку месяцев — во Франции, Италии, Норвегии, Дании. Привыкла куда-то приезжать и обустраивать на новом месте дом и быт. В Россию же я приехала по приглашению нашего Оперного театра, на постановку «Летучий голландец», точно так же, как и в другие страны — по контракту. В тот момент для меня это было очередное место работы. Но так сложились обстоятельства, что я вынуждена была остаться в Екатеринбурге — тяжело заболела мама. И, думаю, понятно, что за несколько лет все временное может стать постоянным.

— Как вы справляетесь со сложностями, которые преподносит судьба?

— Никогда не кляну судьбу и не рву на себе волосы. Принимаю то, что дано, и живу.

— Это свойство характера, или накопленная мудрость?

— Полагаю, свойство характера… Тогда были и правда очень сложные обстоятельства. В день премьеры «Летучего голландца» мне позвонила старшая сестра и сказала, что у мамы инсульт. Было бы смешно говорить, что я выслушала, выдохнула и пошла дальше. Мне далось все непросто, я долго привыкала, примирялась, принимала случившееся несчастье. Но жизнь текла, и я ее жила так, как могла.

— Этот вопрос я задала не случайно, ведь для артиста и в профессии крайне важно все, что происходит с ним: от чувства голода, любви, до физической боли и моральных страданий. Все это может в той или иной степени повлиять на его состояние, игру, голос. Вы абстрагируетесь от всего, ступая на сцену?

— На сцене я становлюсь другим человеком, все внешнее перестает играть хоть какую-то роль для меня.

— Влияет ли ваш внутренний мир на то, что вы транслируете со сцены?

— Конечно, влияет. Ведь каждый характер, который я показываю в спектакле, есть часть меня. Эти характеры воплощают мои черты, явные или скрытые. Или даже те, что я бы хотела иметь, либо от которых желала бы избавиться. Заниматься такой профессией невероятно интересно. На сцене, когда ты являешься не собой, ты на время становишься абсолютной свободной. Знаете, после Уральской я училась в Нью-Йоркской консерватории Mannes, а затем прошла десятки обучающих программ для молодых оперных исполнителей в Италии, Франции, Израиле, Пуэрто-Рико. Все это принесло мне не только грандиозную массу знаний, но очень много человеческой и артистической мудрости. Один из моих педагогов, великий баритон Габриэль Бакье ответил бы на ваш вопрос так: «Костюм нужно носить внутри». Это совершенно гениальная фраза, которую я не устаю повторять и своим студентам. Мы все живем в предлагаемых обстоятельствах: как человек, как личность, как художник. И персонаж на сцене тоже попадает в заданные сценарием условия. Но это никак не ограничивает моей свободы в примерке временного характера на себя.

— Что для вас важнее: то, что вы сама узнали, поняли, разбирая роль, или вИдение режиссера?

— Нельзя ставить одно или другое в приоритет. Это очень кропотливый процесс совместного творчества, в котором обязательны все переменные. Для хорошего результата важно, чтобы были и диалог, и сотворчество, и общие правила игры. Когда я прихожу на репетицию, у меня уже обязательно есть четкое понимание, о чем идет речь, кто мой герой. И дальше я слушаю, какие мысли у режиссера и дирижера относительно обстоятельств и роли. Только так возможно найти общий язык и собрать всю мозаику в красивое полотно спектакля. Кроме того, нельзя же быть уверенным, что только твое понимание истина. Порой команда предлагает интереснейшие вещи, шаги, решения, которые мне в голову никогда бы не пришли.

— Насколько важна драматическая составляющая для оперного певца?

— В театре она вообще необходима. Голос, безусловно, первостепенен, но и драматическую составляющую отодвинуть нельзя. Потому что, даже когда ты поешь в классе, просто ноты петь не получается, они имеют эмоциональную окраску. В оперном произведении голос, имеющий эту эмоциональную окраску — главное выразительное средство. Даже сам голос имеет отношение к роли. Почему ты произносишь одно слово так, а другое иначе? Отчего фраза имеет то или иное настроение и что через эту фразу ты хочешь донести? Все это необычайно важно, поэтому оперные певцы над этим очень тщательно работают с концертмейстером в классе. Голос — это и есть наше драматическое выражение. Да и физический рисунок роли тоже завязан на голосе, как и весь оперный театр. Голос есть характеристика персонажа в спектакле, так же, как и человека в жизни. Когда вы слышите, как человек разговаривает, у вас о нем складывается определенное впечатление, рисуется образ. И когда человек поет, вы фактически узнаете о нем все.

— Вы готовы к тому, что, выходя на сцену, открываете себя целиком?

— Конечно, а иначе невозможно. Сначала я даже не понимала, что это такое. Со временем, когда появилась театральная насмотренность, поразилась, насколько это очевидно. Хотя случается и так, что не нужно показывать всего себя до самого дна, что-то стоит оставлять при себе.

— Любопытно, какие из ролей, в которых вы выходили на сцену, могут сложить полную картину вашего характера?

— Все они — частицы моего характера. Пожалуй, если только все их сложить воедино, получится отражение большей части моей сущности. Но, если говорить о том, какой характер мне наиболее близок как женщине, это, пожалуй, La fanciulla del West («Девушка с Запада») Джакомо Пуччини.

— В вашем репертуаре вообще много Пуччини и Верди. Вам хорошо в этих партиях?

— Так и есть. Это же партии для моего голоса, а значит — для моего характера. Я уверена, что, если голос правильно поставить, он сам себя откроет и покажет тот репертуар, который больше всего подходит его обладателю. Если идешь вместе с голосом, а не против него, то все сольется в гармоничную палитру творчества оперного певца. Неправильно выбранный репертуар может сломать артиста.

— Были партии, которые сыграли важную роль в вашей жизни?

— Отчасти влияние роли на жизнь произошло. Например, когда я начинала свой путь, то не представляла, что смогу петь Турандот. А именно эта партия стала моей визитной карточкой. И это повлияло на то, в каких театрах я пою, сколько езжу по миру. Повлияло на отношение ко мне зрителей. Во мне стали видеть тот образ королевы, который был создан на сцене.

— В вашем репертуаре появился крайне неоднозначный персонаж: Абигайль в осенней премьере Урал Оперы «Набукко».

— Персонаж, конечно, не простой. Но я бы не назвала ее негодяйкой. Что такое она творила в те далекие талмудические времена? Ее предавали, она отвечала на несправедливость. Все условно положительно и условно отрицательно. Я смотрю на эту историю, встав на сторону своей героини. Ее предали еще при рождении. И смотрю на сюжет именно с этой точки зрения. Абигайль считала себя старшей дочерью, заменившей отцу неродившегося первенца-мальчика, она научилась владеть оружием, стала предводителем армии, прекрасным организатором — и всех этих качеств оказалось недостаточно, чтобы отец ее любил. Вместо этого ей сунули под нос документ, свидетельствующий о том, что она дочь рабыни. И на этом основании Абигайль была лишена трона, но почему это стало основанием для нелюбви? Конечно, я рассматриваю эту историю, как сюжет оперы, написанной Джузеппе Верди и отталкиваюсь от видения композитора. Так и с «Евгением Онегиным», премьера которого тоже скоро будет на нашей сцене. Мы же играем не Пушкина, а Чайковского, именного его понимание пушкинского сюжета. Так что мы опираемся, все-таки, на трактовку композитора и либреттиста.

— Как вы относитесь к авангардным режиссерским трактовкам классических опер?

— С уважением и симпатией отношусь ко всему, что делается талантливо, даже если это не соответствует моим представлениям о правильности. Конечно, в том случае, если трактовка подходит к музыке, не искажает общую идею произведения. Мне посчастливилось участвовать в авангардном проекте на сцене оперного театра в немецком городе Любек в совершенно фантастической постановке «Леди Макбет Мценского уезда». Это был тот самый случай, когда постановка идеально подходит к опере. Любая самая сумасбродная идея в театре будет хороша. Потому что это театр!

— Возвращаясь к «Набукко». Опера в России до свердловской сцены ставилась только в столичных театрах. Есть этому объяснение?

— Да, «Набукко» очень сложно спеть. Нет певцов, на партию Абигайль, в частности. Без ложной скромности, хорошо, что я сейчас здесь и могу петь эту партию. К слову, это ведь пятая моя Абигайль. Второй сложный голос — сам Набукко. У нас его поют Александр Краснов и Валерий Гордеев. Мне по-настоящему комфортно работать в этой команде.

— Работа в репертуарном театре имеет свои положительные стороны…

— Есть масса плюсов работы в репертуарном театре, которых нет в сборной команде. Спокойствие от того, что есть труппа, которая тебе знакома. Уверенность, что завтра театр не закончится. Но эти факты одновременно можно рассматривать и с противоположного полюса. В сборной команде ты в постоянном напряжении, понимании того, что споешь спектакль всего несколько раз, а потом его не будет никогда. От этого ты собран в струну на протяжении всего контракта и выкладываешься, как в последний раз. Сложность же работы в репертуарном театре заключается в том, что ты должен играть постоянно разные спектакли, очень быстро переключаться, перестраиваться. Такие сложные роли, которые пою я, требуют серьезной остановки и «выдоха» — в идеале две недели.

— Как вы «переводите дыхание»?

— Молчу. Голосу нужны покой, сон, вкусная еда, хорошее эмоциональное состояние.

— И что вас приводит в хорошее эмоциональное состояние?

— Люблю путешествовать, наслаждаюсь архитектурой, природой. Люблю общаться с новыми людьми, люблю старых друзей, вкусную еду, красивую одежду, украшения.

— Словом, все, что любят королевы!

— Конечно, а вы думали, я скажу, что гладить люблю? Но, между прочим, так и есть! Монотонное действие в уюте дома, которое не требует никаких эмоциональных затрат, отлично приводит в равновесие.

— Какие мечты и желания на будущее? С кем хотелось бы поработать?

— Просто очень хочется работать с талантливыми музыкантами, теми, с кем можно поговорить на одном языке. Для меня очень важно общение со своими. Это дает ощущение принятия и взаимопонимания. Ну, а самое главное, что знаю и понимаю — я занимаюсь своим делом и я счастливый человек.

— Где в ближайшее время зритель сможет вас увидеть и услышать?

— Что касается мировых сцен, пока мы все в тисках пандемии, сказать точно ничего нельзя. Так, к сожалению, у меня сорвался контракт с Метрополитен Опера. Ну, а в нашем театре встречаемся на операх «Турандот», «Летучий голландец», «Князь Игорь», «Пиковая дама», «Русалка», «Мадам Баттерфляй» и в премьерном спектакле «Набукко».

Ксения Шейнис
Фото на заставке – Елена Лехова
Культура Урала. №8 (94). Октябрь. С. 56-59