Редакция #uralopera накануне 80-летия Победы публикует архивные фотографии, а также воспоминания артистов и работников театра, прошедших Великую Отечественную войну — в составе Красной армии, Фронтовых бригад и служивших в военные годы в стенах театра.
Отрывки воспоминаний публикуются по книге
А также по книге Ирины Клепиковой
21 июня 41-го я сдал экзамен в училище имени Чайковского, – я там учился и параллельно работал в театре, – сдал экзамен и поехал в Пермь, мы там были на гастролях. А назавтра – война. Сразу мы как-то быстро организовали бригады и обслуживали эшелоны, проходившие через Пермь на фронт. Амман-Дальская, Максимов, Охлупин – все там были. …Вот так иногда целую ночь до утра концерты, где-нибудь прикорнешь – и опять концерт.
Приехали в Свердловск. Я заявление: на фронт, добровольцем. Мне – отказ. Я опять пишу. Потом мне сказал: «Перестаньте нас бомбить. Будет надо – возьмем». Начали мы обслуживать госпитали. Я перешел работать в оперный театр. Мы с Гришей Зелюком были в один день приняты в оперу. Там формировались бригады. И мы сделали программу свою.
…Попали мы в Харьков на второй день после освобождения. У кого-то старики там, кого-то – уже фашисты уничтожили и родных, и знакомых… Театр имени Шевченко – там мы и выступали… Театр – битком был забит. Идет концерт. Я ведущий концерта, что за кулисами, слежу. Вдруг входят за кулисы Козловский и Толстой Алексей Николаевич – он был председатель чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний фашистов в Харькове. А Козловского я знал, он работал у нас. «О! – говорит, – как вы здесь?» – «Да, вот», – отвечаю. «А Симкин здесь? А Старосельский?» – «А вот они, – говорю, – на сцене, сейчас выйдут». Как раз шел номер – квартет Вильома. Ну, встретились они. Толстой достал бутылочку коньяка, складные стаканчики. Конфетки, и мы за нашу Победу по грамму выпили тут же, за кулисами. Вот такая была интересная встреча.
А дальше мы шли за нашими войсками. Они шли вперед, и мы – за ними. Это продолжалось, по-моему, месяца два… Шли и давали концерты. Нас замечательно принимали. Особенно, конечно, квартет Вильона. И вот просит нас однажды генерал Манагаров – у Днепра это было – просит: «Дайте концерт для моих ребят». Никогда не забыть: берег Днепра высокий, плот стоит на воде, нас машинами, фарами освещают, а мы на плоту выступаем… На ночь нас поселили в школу без крыши. Переночевали, а утром нам сообщают, что войска перешли Днепр. Генерал смеется: «Или они оттого перешли, что вы их так воодушевили своим концертом, и они бросились в бой, или потому перешли Днепр, что вы нашим ребятам не по нраву пришлись, и они от вас ушли на тот берег и там закрепились».
Кстати, вот там первый раз я увидел «катюши». Ну, это, конечно, страшно. Гул, рев, огонь. Страшно – не передать словами.
Что лично я делал в концертах? Во-первых, я концерты вел. Во-вторых, я пел. Пел «Песню о Сталине» Блантера: «На просторах Родины чудесной! Закаляясь в битве-е-е и в труде-е-ее!»… Потом еще пел «Эй, ухнем!», «Вдоль по Питерской»… Под квартет пел серьезные вещи, скажем, Сусанина. И вот какая странность: если зрители – сплошь солдаты, значит, нужно посерьезнее репертуар, поинтеллигентнее, что ли. А если офицеры – то попроще чего-нибудь. Потому что в солдаты, в рядовые шла вся интеллигенция, а в офицеры – наоборот…
Второй раз мы ездили в 45-м году на Дальний Восток. Были в нашей бригаде Нина Шарова, Саша Едугин, Тарабрина Валя, Федоров танцор, Шнейдер Давид и Быков Николай Иванович – чтец, он деда Щукаря читал и всякое такое разное. Поехали поездом... Мотало, конечно, нас долго… Грязные, усталые – прибыли на Второй Дальневосточный фронт и начали обслуживать войска. Обслуживали Краснознаменную Амурскую флотилию. Принимали нас очень хорошо. Всем места в клубе не хватало, так ручки вырывали дверные. Вот, кстати, вспоминаю: сидят на высоком берегу, как в амфитеатре, солдаты, на мешках с соей. И вдруг во время концерта мешки поехали, поехали! Хохот стоит, кутерьма! Никто не возмущался, конечно же… С месяц мы там были, может, чуть больше…
А 9 Мая встретил я здесь, в Свердловске. Шел «Князь Игорь». Я пел Кончака. Нам перед спектаклем выкатили бочку водки, без карточек. Балетные хлопнут на голодный желудок-то и – на сцену. Станцевать не могут, их заносит! То есть такой шурум-бурум шел на сцене, кошмар! А зрители как хохотали, вы бы видели! Все были рады, все были довольны, все всё друг другу прощали! А как хлопали! Потому что такого никогда нигде не увидишь ведь. Этот спектакль – он единственный такой, его все в театре вспоминают до сих пор…
…Его призвали в армию в 1940-м. С третьего курса музучилища. Попал в 310-й пушечно-артиллерийский полк, в школу АИР – артиллерийско-инструментальную разведку. Служил в Беломорье, недалеко от Соловков. Места там эпические, завораживающие. Одно только чудо прилива – отлива чего стоит!.. В часы отлива женщины из местных жителей, подоткнув подолы, спешили на выпроставшиеся из-под воды островки за клюквой. А они, топографы-разведчики, шли на те же острова с теодолитами – учиться делать замеры, определять точки нахождения «противника»…
Днем теодолит, топографы и разведка, вечером – музыка. Его музыкальные навыки тоже оказались востребованными. «Еще Суворов говорил,— вспоминает вдруг Юрий Семенович цитату великого полководца: «Каждая строевая часть должна иметь оркестр для поднятия духа». Поэтому даже в войну, где это было возможно, сохраняли музыкальные инструменты, и навыки музыкантов использовали. Однако с нами, служившими в Беломорье, с началом войны произошло всё ровно наоборот. Уже немного бомбили под Москвой, когда нам, топографам-разведчикам, приказали: «Постельное белье – сдать, Инструменты – закопать(!). Личные вещи – в вещмешок. Остальное – переадресовать родным. Домой. И – в путь», Где-то в земле так и остались наши инструменты да валторны. А мы из–под Архангельска отправились ближе к передовой, на Калининский фронт».
Первое боевое крещение случилось в 1942 – в районе Великих Лук, под Торопцом. Их, пошедших в состав 385-го гаубичного полка, высадили из эшелонов ночью. Еще когда шли по перрону, он удивился: «Надо же – шпалы навалены! В такое время пути ремонтируют». Наутро разобрались: не шпалы это, а трупы. Погибших не успевали хоронить… Так они и встретились с войной.
…Не раз оказывались в окружении. Не дай Бог кому-либо пережить такое. Жуткое чувство полной отрезанности от своих. В «кольце» переживали-переносили и голод, и жажду. Только бы выжить. Юрий Семёнович и по сей день помнит, как пили, заглушая жажду, грязную воду из придорожной канавы: «Тряпочку какую-нибудь сверху, на воду, бросишь и втягиваешь воду сквозь нее…».
А однажды после очередного артналета и бомбежки санитары подобрали красноармейца Киселёва с обмороженными обеими ногами… Сначала – медпункт, потом – госпиталь… И тогда, в госпитале, под Кинешмой, ему ампутировали часть стопы, пальцы.
…С батальоном выздоравливающих он дойдет до Даугавпилса. По причине ампутации воевать на передовой Киселёву уже было не суждено, но в строю он остался… А поскольку Юрий Киселев был назначен здесь замполитом и избран комсоргом (со временем еще и начальников клуба определили), то уж тогда кого-то отправляли на фронт, он старался организовать проводы «при полном параде»: и побеседовать с бойцом, и, конечно, как же без музыки?!
Небольшие, камерные ансамбли были заведены в войну вначале только в пехотных войсках, но со временем появились и в той же артиллерии. Непреходящую в своей актуальности, в любых войнах, заповедь Суворова о музыке и бодрости воинского духа помнили повсеместно. Вот когда теодолит в руках Киселева окончательно уступил место музыкальным инструментам. И они работали вовсю. Тоже – воевали! Играли побудку и поверку, строевые сигналы. Случались торжественные моменты – музыканты тут на особом счету. Все равно что на передовой. А уж ежели затевался концерт для выздоравливающих… Чего только, вспоминает Юрий Семенович, не играли они! «Темную ночь», «Прощай, любимый город», «Синенький платочек» и даже разудалую фронтовую песенку «Лопни, но держи фасон». …[она] становилась чем-то вроде общего девиза. Не унывай. Держись. Несмотря ни на какие обстоятельства. До полной Победы.
Однажды в Кенигсберге, в разбитом помещении явно какого-то клуба ли, кабаре или ресторана наткнулись мы на втором этаже на нотную библиотеку… взял с собой нотный сборник сочинений Бетховена. Но не уберег... Зато, – легкая улыбка пробегает по его лицу, – с фронта, в вещмешке привез валторну…
97 процентов из его поколения, его сверстников года рождения, что в числе первых были мобилизованы на фронт, на войне и остались. Погибли. Он оказался счастливее. Окончил войну в музвзводе, капельмейстером. Вернувшись на Урал, снова – в музыкальное училище. Следом – Уральская консерватория, класс валторны. 25 лет отслужил потом в оркестре Свердловского театра оперы и балета. Музыка осталась с ним на всю жизнь.
Я себя во время войны ощущала какой-то бессильной. Ну, пою в госпиталях, в кино для солдат. Но все равно этого мало. Вот вы знаете такой плакат: стоит женщина, подняла руку… Да-да, «Родина-мать зовет!» называется. И этот плакат висел на всех видных местах. И я иду по улице, встречаюсь с нею взглядом, останавливаюсь и говорю ей: «Ну чем же я могу тебе помочь, что я могу сделать, что?!». И тут приехали из Москвы отбирать для концертной бригады, на фронт ехать. Отобрали нас сорок человек. Это были первые бригады.
16 декабря 41-го года мы поехали на фронт. Наш вагон прицепили к составу сибиряков. Почему-то нас привезли в Ярославль, там разделили на группы по двадцать человек и отправили на станцию Бологое. Мы ехали в открытой машине. Только-только отогнали немца от Москвы. Черные, сожженные поля. Нижний Волочек, Вышний Волочек, Тверь – это был пепел, сплошная гарь, неподвижные танки стоят на полях, замерзшие трупы, неубранные. Привезли в Бологое. Даже чаем напоили. Даже по вот такой вот пироженке дали. И там нас снова разделили, теперь уже по десять человек. Мы попрощались друг с другом, перецеловали друг друга. Это был Северо-Западный фронт, между Ленинградом и Москвой.
Концерты мы, к слову говоря, начинали играть уже когда ехали в поезде. Перебегали из вагона в вагон и играли вот этим самым солдатам-сибирякам. И тогда и после мы давали по три-четыре концерта в день. …Пела я в концертах арии из опер и оперетт, новые песни – «Синий платочек», много-много всего, не перечислишь… Те, кто был в бригаде, вот они, на фотографии: Горелов – из оперного певец, Жилкин, Дрожжина, Смирнова – играла на гуслях и танцевала. Был еще певец Красавин. Потом ксилофонист Станкевич. Еще партерные акробаты Бибиков и Базайко. Они почти всегда выступали на улице, их объявляли «Два митвас два». Их звали Митя и Вася – Мит-Вас…
Где мы только не перебывали, чего мы только ни видели… Куда ни придем, нам говоря: «А у нас негде петь. Вот только на улице можно проводить концерт». А вы знаете, что такое для нас голос? Ведь это главное богатство, и его потерять можно в одночасье. И все равно никто никогда не отказывался… Сыграли мы не меньше двухсот концертов. Ездили и на озеро Селигер, и на Ильмень... А какая была Москва! Ужас, вся в снегу, окна, витрины, все заложено мешками, все здания закамуфлированные.
…А на фронте, и на всех концертах мы были всегда при полном параде. Завиты, платье у меня было шелковое, я специально взяла его, чтобы не гладить – тонкая зеленая тафта, платье не мялось. На фронте я всегда носила шапку, а из-под ней у меня всегда были папильотки, и перед концертом я делала прическу – ведь я актриса, актриса! Понимаете? Сделаю прическу, снова надену шапку. Но когда я пела, я ее снимала, даже если это было на улице.
…У меня медаль есть за войну. Но нас не считают ее участниками. Никто в День Победы и открыточки не пришлет…
[Кстати, Тамара Смагина-Чайковская начинала карьеру в театре как солистка балета, а потом стала солисткой оперы. Подробности здесь]
«Настало тяжелое время для всей страны. Срочно формировались и отправлялись на фронт новые воинские части. Через Свердловский железнодорожный узел ежедневно, ежечасно проходили эшелоны с войсками. Для каждого эшелона нужно давать отдельное выступление. Иногда мы дежурили целыми сутками в воинском здании железнодорожного вокзала. Особенно мне запомнился день, когда на мою долю выпало с небольшими перерывами 12 выступлений. В каждом – одна или две вещи моего соло. А еще, помимо общих концертов, всем коллективом, мы выступали отдельно созданной бригадой солистов, в сопровождении баянов и аккордеонов. Нагрузка на солистов удваивалась. А в ноябре 1941 года наш ансамбль был направлен на Ленинградский фронт для обслуживания войск действующей армии…» [из записок-воспоминаний Семёнова].
Ехали в товарняке. Посреди вагона – буржуйка. Возле нее в сорокаградусный мороз относительное тепло еще сохранялась, но по краям и углам настывал лед… Эшелон двигался медленно: иногда простаивали часами. Кроме того, чем ближе к фронту, тем чаще появлялись над ними самолеты. При налетах они врассыпную бросались из вагонов по обе стороны от железнодорожного полотна, а уж обратно возвращались… кому повезет. Вот так добрались до первой запланированной остановки – Тихвин. «Родина Римского-Корсакова!», – с горечью отметил про себя Семёнов.
Было, отчего горевать: в городе после бомбежек уцелело лишь несколько домов да знаменитый Тихвинский монастырь. В нем, в бывшем монастырском соборе, они и дали первый концерт. Выбитые окна срочно заколотили фанерными листами. Даже немного протопили здание. Но это мало помогло. Стоять в концертной форме было довольно прохладно. От холода сводило мышцы лица. Пелось трудно. Тем ни менее они старались выдать по полной все, что могли. И, как писал потом военный корреспондент, концерт «поднимал бойцовский дух и дал большой заряд бодрости тем, кто его прослушал».
Собственно, во имя этого и был создан Ансамбль песни и пляски. С первого же дня войны они перестроили свой репертуар: предпочтение было отдано гражданским, патриотическим песням и маршам. Как только появилась песня-гимн Александрова «Вставай, страна огромная!», они тут же разучили ее и исполняли в каждом концерте. Как и многие песни Соловьёва-Седого. Но особенным успехом у солдат пользовалась песня Анатоля Новикова «Вася-Василёк»:
«Не к лицу бойцу кручина.
Место горю не давай.
Даже если есть причина,—
Никогда не унывай!»
Бесхитростные слова. Живая, напористая мелодия. Где бы ни проходили концерты (а иногда под концертную площадку приспосабливали то маленький сельский клуб, то ангар, то сарай) – «Вася-Василёк» шел под самые горячие аплодисменты. Да еще на бис. За время службы в ансамбле Уральского военного округа, подсчитал кто-то однажды, Иван Семёнов исполнил эту песню Новикова 800 раз! Большую часть – именно в годы войны.
А дальше произошло то, что в боевых условиях рано или поздно должно было случиться. Линия фронта ломалась каждой день и час. …Безоружные артисты в любой момент могли быть отрезаны от своих… наконец было принято решение отправить ансамбль обратно в тыл. …Вологда (они ехали до нее стоя, плотно прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть) – Киров (здесь дали концерт для военного совета Восточного фронта во главе с маршалом Малиновским) – Тюмень – и возвращение в Свердловск, в родной Дом офицеров.
... Сожалел народный артист России Иван Петрович Семёнов о времени, отнятом войной у его поколения. «Советую дорожить молодостью, — обращается он к читателям в своих «Записках оперного артиста». – Дорожить и дерзать!».
Мне тогда лет 14, наверное, было. Рослых девочек из училища… сразу зачислили в труппу театра. А нас, кто помладше и поменьше, сначала взяли в миманс, а потом уж мы стали артистами балета…
Мы совсем еще были дети, но все делали. И танцевали много, и чем только не занимались в театре. Скажем, ставился спектакль «Каменный цветок». Художник театра Людмилин продумал очень много задников. И очень красиво все это было. Но нужно было клеить на задник цветы, что-то помогать. Цеха совсем у нас в театре опустели, и мы вот это все делали, как могли. Однажды ночью я дежурила в театре с Даутовым. У нас были такие дежурства организованы, ну чтоб театр не сгорел и все такое прочее. Темно в театре, страшно, крысы бегают, но Даутов был такой интересный человек, так мог рассказывать, что его можно было бесконечно слушать.
Я всю войну, можно сказать, прожила в театре. Дело в том, что перед войной я потеряла отца. …И мама… тоже угасла очень быстро. Через год, в ноябре 41-го она умерла. Мы остались с сестрой вдвоем. А ведь война идет, а мы – совсем дети, одни, ужасно это… Жили мы на Уралмаше, и очень часто после вечернего спектакля я оставалась в театре… В филармонии была столовая, нас прикрепили к ней. Давали там баланду: и репа, и турнепс в баланде в этой…
Но как зритель в войну шел в театр! Вы себе представить не можете! Когда пели Вутирас, Даутов, Садовская – зал был забит битком, яблоку некуда было упасть! И возглавлялась эта когорта мастеров нашим главным дирижером Маргуляном! Какой был потрясающий человек! А еще Новиков, Месняев, Аграновский – ну, массу фамилий можно назвать замечательных певцов… Как я вам и сказала — вся наша молодость, моя молодость прошла вот там, на голубятне театра, на самом верху, в верхней гримуборной. Там и наши радости все были, и слезы, и огорчения – все, абсолютно все. Смотрели мы спектакли все до единого! Знали каждое движение актеров, каждую ноту.
Не могу не вспомнить и нашу тетю Катю. Работала она всю войну в гардеробе артистическом. Пришла она, по-моему, в театр еще девчушкой, и так в театре и состарилась. Она всех встречала по чинам, по рангам. Но нам, молодежь, она как-то постепенно повышала. За каждым следила, каждому замечания делала. И что самое главное – очень правильные замечания! Ее все слушали... Вот еще Ефросинья Макаровна была. Не помню фамилии! Она была у мужчин одевальщицей. Или тетя Нюра, она женщин одевала. Какие это были работницы!.. А какой замечательный был у нас в войну актер – Азрикан! Брилль специально на него поставил блестящий спектакль «Отелло»! Очень много народу ходило на «Пиковую даму», на «Тоску». Идешь в театр, а уже у «Уральского рабочего» спрашивают лишний билетик.
По госпиталям мы столько ездили с концертами, что я не могу вам даже сказать, как много. Танцевали среди этих кроватей в госпитале… Тяжело это очень было. Конечно, можно и на подоконнике станцевать, но когда видишь этих людей, обрубки, самые настоящие обрубки – то, знаете, сердце падает. Какие тут танцы… С Женей Гарчевой мы танцевали «Пиццикато». Потом я выучила «Матросский», «Венгерский»... Не было фортепиано, мы танцевали под баян.
…Частенько театр наш к тому же возили еще и на овощебазы. Нет, не на концерты уже, а ездили мы туда во время войны как рабсила: морковку перебирали, турнепс… Вот такие наши «подвиги» были… Как могли, что умели – то и делали. Все для фронта, все для Победы…
Я счастливый человек. Я очень счастливый человек. Пятьдесят лет прошло после войны, я стал инвалидом, но ведь я живу, понимаете? Я поразительно счастливый человек. И за это судьбе своей благодарен.
…В 42-м году ушел в армию. Брат мой и отец тоже воевали. Должен сказать вам, что я испытал все прелести военной жизни. Был контужен. Очнулся ночью: весь в крови. После контузии я был глухой, как пень. Ничего не слышал. Но все равно оставался дальше воевать. Северо-Западный фронт! Забыть его, забыть эти ужасы невозможно. Вот вам образ войны: сумасшедшая старуха, танцующая под градом снарядов… Представьте себе: поле, рвутся «лягушки» в кассетах, на всей земле, кажется, нет живого места, все в воронках. Самолеты летят, по пять заходов, в тридцать самолетов, все летит в воздух, и эта сумасшедшая старуха с косой, она танцует, что-то кричит. И долго она так танцевала, пока не уложил ее осколок… Это чудовищно, то невозможно забыть.
Ляжешь в могилку, когда прикажут окопаться, и лежишь, ждешь смерти, когда тебя дальнобойный накроет. Я уже искал смерти, ведь когда нас вывезли с Северо-Западного фронта на Курскую дугу, то от дивизии осталось 87 человек, от дивизии! Как приказал Рокоссовский: лечь костьми, не пустить телом своим, но остановить. На голом поле десятки тысяч трупов, все это гнило, в воздухе стояло зловоние немыслимое. И выдержать эту вонь в окопах, без воды, на жаре было невыносимо…
Подъедет «катюша», даст залп. Тебя аж выкидывает, за корни цепляешься. Остается облако, «катюша» уезжает, а они по этому облаку начинают бить, а все в нас. Мозги, кости, гусеницы, потроха – все перемешивается...
Окончилась война, и я оказался выброшен из жизни. После войны пил нещадно. Я в 16 лет бинтовался каждый день. Тут же, в опале останавливал репетицию и бинтовался. Калека, понимаете? Пустота, никчемность… Пошел в консерваторию – нога не сгибается, не могу нажимать на педаль. Пил. Очень сильно пил. Находили меня на каких-то картофельных полях, за Москвой, приносили к матери. Она ничего не говорила мне, только плакала. И тогда решил: или стану человеком, или повешусь. Поступил в ГИТИС. И учился у великих людей: Баратов, Туманов, Мокульский, Дживелегов. Я писал музыку к спектаклям Лобанова, и это было для меня великой школой! Обязан я и Виктору Григорьевичу Комиссаржевскому, что выплыл, не утонул…
Ах, молодой человек! Жизнь изумительная штука. Она нескончаема в своих радостях, в своих горестях. Пятьдесят лет живу после войны. Пятьдесят лет… И не устаю задавать себе вопросы: что такое Бог: Что такое Мировой разум? Что есть Верность, Доброта, Честность? В чем смысл нашего существования, для чего пришли мы на белый свет? Я ищу ответы и, кажется, многое уже нашел. Я желаю и вам мучиться этими вопросами. Всегда. Вечно…
в годы Великой Отечественной войны
Абрамов Фёдор Алексеевич, рабочий сцены
Белоголовый Аполлон Иванович, мастер-бутафор
Золотов Григорий Андреевич, рабочий сцены
Корякин Николай Васильевич, электроосветитель
Котляров Иван Алексеевич, артист оркестра
Кузьминых Петр Лаврентьевич, рабочий сцены
Куликалов Петр Афанасьевич, рабочий сцены
Матвеев Георгий Федорович, рядовой пожарно-сторожевой охраны
Неуймин Михаил Александрович, рядовой пожарно-сторожевой охраны
Носков Степан Михайлович, столяр
Плетнев Иван Васильевич, портной мужской костюмерной, закройщик
Плюхин Иван Иванович, рабочий сцены
Рожин Георгий Федорович, художник-декоратор
Садыков Адип Нургалиевич, электроосветитель
Сальков Ростислав Николаевич, артист балета
Соляев Абрахман Шакирович, рядовой пожарно-сторожевой охраны
Страшков Сильвестр Сидорович, рабочий сцены
Сысоев М. Н., столяр-бутафор
Трушков Николай Георгиевич, заведующий гримерно-парикмахерским цехом
Шитов Анатолий Иванович, осветитель, дежурный электрик
