«Хореограф Пимонов обретает свободу»
Вечеринку с Брамсом, «Brahms Party», устроил екатеринбургский театр «Урал Опера Балет». Одноактный спектакль хореографа Антона Пимонова стал центральной частью вечера, в котором его окружили великие предшественники - романтик Жюль Перро и создатель балетной неоклассики Джордж Баланчин.
Умение создавать контекст, одно из важнейших в современном театре, выгодно отличает екатеринбургский балет от большинства отечественных трупп. На Урале умеют придумать такие премьеры, что к каждой хочется подготовиться заранее, а после углубиться в изучение темы с удвоенным интересом.
Особенно интересны программы одноактных балетов, позволяющие путешествовать по эпохам и странам в течение одного вечера. Не стал исключением вечер, в который вошла постановка Антона Пимонова — максимально расслабляющий старинной неторопливостью, наивностью и живописностью на старте, в «Наяде и рыбаке» Жюля Перро, и заканчивающийся баланчинским allegro vivace, неумолимое нарастание которого в "Вальпургиевой ночи" доводит до экстаза без симуляции и вульгарности.
Соединяет эти два мира 25-минутный балет Антона Пимонова на музыку «Любовных песен» Брамса. Петербургский хореограф, работающий в Екатеринбурге, полтора года назад, на старте своего сотрудничества с «Урал Опера Балет», уже показывал одноактный балет на ту же музыку.
Новая постановка сохранила его рудименты: костюмы, частично хореографический рисунок и многие комбинации. Однако спектакль не случайно сменил название — на Brahms Party. Новыми оказались и ракурс взгляда на идею, и ее реализация. Пимонов, соединяющий обязанности заместителя худрука труппы с репетиторской работой, сразу видел свой Брамс-балет как мужской бенефис — в противовес бесчисленным женским балетам классического репертуара.
Круг участвующих в этих чисто мужских танцах на вечеринке расширился до девяти человек, женщинам же предложили отдохнуть до «Вальпургиевой ночи» с ее прекрасным полетом двадцати четырех вакханок. Изменилась общая интонация постановки, гораздо более гибкой, чем первоначальный вариант. Теперь она заканчивается внезапным восклицательным знаком — легким спецэффектом, обыгрывающим новое название.
Дух спектакля вытекает из самой его структуры, из того, как хореографические фразы изменяются, развиваются, мигрируют, передаваясь от группы к группе, от дуэта к трио, от одного танцовщика к другому. Пимонов обнаруживает раньше не замеченный фокус на разработке танцевальной лексики и обретает свободу, даже легкий юмор, который в хореографии может себе позволить только постановщик-виртуоз.
Все это сложно было предположить в авторе десятка до скуки скромных и унылых постановок, которые подписаны Пимоновым в Мариинском театре. Но Мариинка — не место для вечеринок, даже классического балета. Чтобы устраивать фейерверки, молодым хореографам надо находить для них правильные места.
Анна Галайда, «Вакханки появились позже», «Российская газета»