«Конёк-горбунок» на портале Mask book

Об идентичности и спектакле для города 

«Конёк-горбунок» – балет, который при всем своем хулиганском задоре прицельно и внимательно исследует российскую национальную идентичность и отдельно – локальную уральскую идентичность.

Мне кажется, очень сложно сегодня делать какой бы то ни было балет на русскую тему. Что это вообще за тема? Матрешки и кокошники? Когда носили кокошники, на свете не было не то что нас – даже наших бабушек и дедушек. Поэтому все внешние элементы, которые объявляют нашей национальной культурой, для меня чужды: я вырос в Советском Союзе и никогда их в обычной жизни не видел. Да и матрёшка – ничуть не более русская вещь, чем нэцке. Где-то в подкорке у нас есть очень размытое понимание, что считать русским: оно в нас заложено литературой, искусством. А то, что мы называем русской традицией, следует скорее называть новорусской. Она возникла в процессе переизобретения национальной идентичности, как в своё время у шотландцев возникли килты.

Мне кажется, Урал – очень космополитичное пространство. Издали он может казаться монолитным массивом, но на самом деле в здешних долинах между горами живёт множество разных народностей, о которых я не знал до того, как переехал сюда работать. Это очень неоднородная масса людей на перепутье между Европой и Азией.

Для выпуска «Конька-горбунка» вы сотрудничали с местными предприятиями, причём с такими, которые не ассоциируются с оперно-балетным искусством: тут и птицефабрика, и пивоварня.

Мы делали спектакль для города и людей, которые в нем живут. Все проекты так или иначе делаются для людей. Мы хотим, чтобы зрители пришли и получили удовольствие. Чем больше, тем лучше. Поэтому наш спектакль рассчитан на максимально широкую аудиторию: и на детей, и на взрослых, и на любителей шампанского в буфете, и на любителей пива. Каждый вычленит в «Коньке-горбунке» что-то интересное для себя. Это добротно сделанный коммерческий продукт со всеми положенными каналами продвижения. Мне кажется, делать коммерческие продукты – иногда очень классно. Наш продукт отлично срезонировал со вкусами местной публики.

О коммерческом театре

Ваша гордость за то, что вы создали успешный коммерческий продукт, в сочетании с тем, как в структуре «Конька» несущим элементом оказались рэп-композиции – не позволяет ли это говорить о том, что ваш балет на самом деле мюзикл?

Так можно сказать – в зависимости от того, как воспринимать мюзикл сегодня. Есть классический «Хелло, Долли!», а есть какой-нибудь современный «Гамильтон», где тоже звучит рэп. Я считаю, что театр оперы и балета совершенно не должен стесняться коммерции: он живёт на деньги, которые получает от спектаклей. Когда ничего, кроме зарабатывания денег, за душой нет, – это, конечно, не интересно. А приходя на «Конька-горбунка», зритель получает очень много информации. Там есть новая и старая хореография, новая и старая музыка, нарочито китчевый антураж (те же матрёшки). Сделать хороший китч – очень сложная задача, а нам это удалось благодаря сценографии Анастасии Нефёдовой. В этом всем есть сарказм, который, мне кажется, екатеринбургская публика очень хорошо считывает. Но это добрый сарказм, сделанный с любовью.

Делать в XXI веке спектакль, основанный на классической балетной пантомиме, конечно, можно, но зачем? Все равно этот язык уже мертв. Сегодня честнее взять рэперов, чтобы их тексты помогали двигать действие вперед. 

А вы сами слушаете рэп?

В умеренных дозах – да.

О современном в «Коньке»

Насколько сложно было отойти от традиционного гетеросексисткого романтического балетного танца в «Коньке»?

Очень сложно. Вообще создание «Конька» из-за пандемии растянулось на очень долгий срок. Когда планируешь такие сложные, многокомпонентные проекты, не важно, как досконально ты продумываешь всё заранее. Когда приступаешь к делу, появляются новые вопросы, на которые нужно искать ответы. В том числе и что делать с Иваном и Коньком. Ответ родился благодаря Анастасии Нефёдовой: созданный ею образ Конька дал мне платформу, от которой я смог оттолкнуться. 

Вообще понятие романтики тоже меняется от эпохи к эпохи. Когда-то под романтикой понимались стоны-вздохи-слёзы-розы. Сейчас она может быть более брутальной, но от этого не становится менее нежной. Наш спектакль очень даже сентиментален и романтичен, просто это романтика настоящего времени.

Мы хотели, чтобы каждый персонаж в спектакле был эмансипирован, у каждого была собственная голова на плечах. Ничего не происходит по воле рока: поведение персонажей диктует их сущность. Царь-Девица тоже не томная дама в шелках, а вполне современная девушка, которая знает, чего хочет и как этого добиться. Когда читаешь сказку, понимаешь, что Иван действительно дурак: он ничего не делает для достижения своей цели, за него все делает Конёк или решает Царь-девица. У нас он тоже дурачок, но самостоятельный и целеустремленный.

Самостоятельность – очень уральская черта. Видно, что здесь привыкли жить, ни на кого не оглядываясь.

А что такое Урал? Пермь – это одно, Уфа – другое, Екатеринбург – третье. Мы патриотично считаем, что Екатеринбург – соль этой земли, и назвали свой театр Урал Опера Балет, потому что считаем себя центром этого региона. Но мы не живём на Урале, мы живём в обыкновенном современном мегаполисе. Он мог бы находиться и на юге России, и на севере, и на западе, и на востоке. А мегаполис существует по своим законам. В нём есть самодостаточность, в него стягиваются люди со всей страны в поисках лучшей доли. В какой-то степени это город иммигрантов. Я сам – один из них. И почти все, кто работает в нашем театре, приехали откуда-нибудь. А иммигранты всегда люди амбициозные. Так что уральский народ – это сборная солянка из целеустремленных, гордых людей. И к финалу спектакля мы приходим к космополитизму, на это есть явный намёк.

Специфика Екатеринбурга – разве что в характере людей, в их энергии, в их способах общаться и в том, как они видят мир. В 90-е Екатеринбург славился своей брутальностью, а сегодня становится более рафинированным, по-современному цивилизованным.

Ответить на вопрос «кто мы есть?», по-моему, невозможно. Гораздо важнее адекватно ответить на вопрос «кем мы будем?». Нам удалось забросить в спектакль важные зерна для размышлений, но на какую почву они упадут – зависит от каждого зрителя. Сам факт, что для разговора на эту тему необходимо отстраняться через прием китча, тоже о многом говорит.

Главное – что билеты раскупаются полностью. Кто-то приходит ради ярких декораций, кто-то – послушать рэп, но важно что люди привыкают ходить в театр.

Кроме рэпа, спортивных костюмов, матрешек и прочих провокаций, спектакль подкупает и уровнем танца.

Да, труппа хорошо выглядит, они молодцы, испытываю за них гордость. Спектакль очень непростой, на долю труппы выпало сразу три хореографа – Горский, Пимонов и Самодуров. Это котёл, в котором под давлением сумело переплавиться множество разных компонентов. И получилось не лоскутное одеяло, а органичное целое. 

О работе и вере в нее

Однажды на встрече со зрителями вы произнесли фразу «искусство – это работа». Это по-прежнему ваше кредо? Сколько в «Коньке» работы, а сколько – вдохновения?

Не могу ответить, сколько: сложно высчитать проценты. Можно идти от головы к сердцу или от сердца к голове, но в любом случае порыв вдохновения нужно уметь реализовать. А чтобы что-то реализовать, этим надо увлечься. Поэтому хотя искусство, конечно же, всегда работа, но в эту работу нужно верить. За какие-то сцены в «Коньке» я не брался, пока не придумаю для них идею и не поверю в неё. Так что ум и сердце всегда должны быть вовлечены равноправно.

От человека, который верит в то, что делает, ждешь эффектных рассуждений о заложенных в работу идеях, а вы как-то ничего не проповедуете, просто делаете то, что любите…

С возрастом понимаешь, что лучшая проповедь – это дела.

Автор: Кей Бабурина
Источник

О Коньке и бунтарстве

Анастасия, вы номинируетесь за роль Конька-горбунка в одноименном балете. Внешне у вашего персонажа есть прототип – Йоланди Фиссер, южно-африканская певица из рэп-рейв группы Die Antwoord. Узнаются прическа и элементы костюма. Есть ли еще какие-то отсылки к этой певице в балете, кроме внешности?

Для меня это очень удивительно. Спектакль называется «Конёк-горбунок», но я появляюсь не так много. Удивительно, что я в одном ряду со Светланой Захаровой [номинирована за роль Аркадиной в балете «Чайка», Большой театр — прим. ред.].

Когда нам показали образ – я тоже нашла Йоланди в Интернете, посмотрела ее клипы. Я прочитала, что ее удочерили, что отец у нее был священником. Она воспитывалась в строгой семье. И она – бунтарка, ей нравилась агрессивная музыка, свежая, экспрессивная. Вот это видно в моем образе – Конёк получился дерзким, с перчинкой.

Расскажите, пожалуйста, про хореографию. Известно, что частично балет восстанавливали, многое – ставили заново. Правильно ли я понимаю, что хореография партии Конька-горбунка современная?

Хореография «Конька» полностью новая. Изначально ее должен был делать Антон Пимонов [в 2017-2020 гг. заместитель Вячеслава Самодурова в Урал Балете, с 2020 года руководит балетной труппой в Перми — прим. ред.]. Но сперва из-за пандемии постоянно переносилась премьера. Потом Антон уехал работать в Пермь. Слава [Вячеслав Самодуров — прим. ред.] поставил хореографию «Конька» в первом и втором актах, он говорил: «Хореография „Конька“ перешла ко мне от Антона по наследству». Именно с подачи Славы «Конёк» получился таким ярким, необычным персонажем. И хотя он появляется не так много, но его видно, он считывается.

Мне было интересно работать. Дело в том, что я небольшого роста, и амплуа у меня — амурчики, подружки — небольшие, не игровые партии. Здесь же можно поиграть, поискать. Я даже по-новому себя раскрыла. Открыла новую грань своей женственности. Коньку палец в рот не клади, обуздать тяжело.

Вячеслав Самодуров в интервью говорил: «Мы решили, что Конёк — вырвавшаяся наружу душа Ивана, и показалось правильным, чтобы это была миниатюрная красивая балерина. В ней — то, что он в себе держал, что-то очень яростное». Конёк-Горбунок кажется очень эмоциональным, дерзким, с перчинкой, как вы говорите, но не яростным и не агрессивным. Как будто сохраняет свою роль, как в сказке Ершова: остается тем, кто выручает Ивана. Как вы чувствуете этого персонажа? Что транслируете, когда танцуете?

По поводу агрессивности — мне кажется, это больше выражается именно в хореографическом тексте. Не в образе, а в пластике тела. Поскольку у Славы хореография «на нерве», в ней всегда нужно быть на пределе. В классике – обычно четкие позиции, форма. Славина хореография основана на классической, но здесь есть предел, и через этот предел тело должно «выйти», добавить больше амплитуды.

О работе во время локдауна

«Конёк-Горбунок» давно готовился к выходу. Премьера задержалась из-за пандемии и необходимости искать финансирование. Расскажите, пожалуйста, как вы провели 2020-2021 годы как артист? Как поддерживали форму во время самоизоляции? Занимались ли дистанционно? Какие решения для себя нашли?

Изначально у нас были отменены спектакли. Мы занимались репетициями. Начались постановочные «Конька-Горбунка». Мне до последнего не верилось, что нас могут посадить на карантин. Но по опыту других стран мы видели, что такое возможно. Когда обстановка накалилась, нас всех отправили по домам, и начались дистанционные уроки. Подключались наши концертмейстеры, играли дома на своих инструментах. В театре я работаю со своим мужем, он тоже артист балета. И вот мы дома занимались вдвоем, держась за шкаф, за что угодно. Как-то выкручивались.

Сложно держать себя в форме в таких обстоятельствах. Я даже скажу – невозможно. Тело требует нагрузки. Поэтому я еще смотрела тренировки Маши Хоревой [первая солистка Мариинского театра — прим. ред] в YouTube, и что-то делала дома дополнительно. Потом у нас был отпуск. После отпуска стали потихоньку выходить – были уроки в театре с небольшим количеством людей. Дальше все пришло в свое русло, у нас начались спектакли. Открыли сезон. Артисты, конечно, болели, уходили на больничный, но потом выходили, заболевали другие. Были внезапные замены. Мы научились жить с этой болезнью.

По себе знаю точно: пока я не буду выходить на сцену, пока я не буду танцевать в спектаклях, сколько бы дома ни занималась, не буду в форме. Только выходя на сцену я чувствую свое тело, чувствую тонус.

Вы учились в Башкирском хореографическом училище. Расскажите, пожалуйста, как начали сотрудничать с Урал Балетом.

Я переехала сюда, в Екатеринбург, за своим молодым человеком, сейчас это мой муж. Изначально я должна была остаться в Уфе, но получилось как получилось. И мы вместе сюда приехали.

По-моему, в 2010 году [2011 — прим. ред.] Слава Самодуров пришел к нам художественным руководителем, к тому времени я проработала в театре уже два года. И закипела работа, пошли новые необычные проекты. Мы были еще совсем юные, горячие. Нам это было жутко интересно. В памяти много ярких работ, о которых сейчас думаешь и радуешься, что это было в твоей жизни. Например, Индустриальная биеннале [2-я Уральская индустриальная биеннале современного искусства, 2012 — прим. ред.]. Вячеслав ставил «Н2О» – мы танцевали на заводе. Он придумал необычное решение: мы были в мягкой обуви, нас обмазывали краской, обливали водой, мы танцевали в воде. Одно из ярких впечатлений. Нестандартная хореография – не классическая, та, в которой тело начинает работать по-другому, включаются другие мышцы, где-то добавляется амплитуда, где-то смещается ось.

О самодеятельных школах

В своих соцсетях вы показываете, что дочка тоже занимается балетом. Так ли это? Расскажите, пожалуйста, во сколько лет она начала занятия? С чего? Как начинали вы?

Дочь не занимается балетом. Но так получилось, что папа и мама – артисты балета, поэтому она – театральный ребенок. Очень часто бывает в театре, видит, как мы работаем. Никуда не деться – пританцовывает, бывает. Ходит на плавание. Не на балет.

Я же начинала, как все, лет в пять, где-то в «самоделке». Я родом из Ульяновска. Ходила в самодеятельный коллектив «Родничок». Не знаю, есть ли сейчас такие школы или нет, но я горжусь тем, какие у меня там были педагоги. Вроде бы самодеятельная школа, но я ходила туда с таким удовольствием. Мы занимались и классикой, у нас был и народный танец, и сценическая практика. Я своей самодеятельной школе очень благодарна. Потом уже поступила в училище. Я выпускалась у Людмилы Васильевны Шапкиной – она выпускница [Людмилы Павловны] Сахаровой. Ей огромное спасибо – педагог, о котором можно только мечтать. А я даже не мечтала, но так получилось, что попала к ней.

Об энергии и рэпе

Какая часть балета «Конёк-горбунок» вдохновляет вас больше всего? Музыкой, хореографией, визуально. Расскажите, пожалуйста, о своем любимом моменте.

Есть кусочек во втором акте, когда Царь-девица грустит. Ее пытаются развеселить братья, Хан, а потом идет танцевать Иван, а я помогаю. Есть момент, когда Иван, Сеня Лазарев, ко мне подходит и смотрит мне в глаза. Его энергия, моя энергия – полный контакт. Этот момент такой маленький, но очень важный. Коллеги мне говорят, что когда контакт есть – это всегда считывается.

И еще мне нравится самый финал, когда мы все вместе танцуем. Там повторяющиеся движения, в конце прыжок с вытянутыми руками. Идет нагнетание в музыке, и это движение, вроде бы одно и то же, кажется монотонным, но с каждым разом добавляешь энергии, и в конце происходит взрыв.

Было ли вам сложно танцевать под речитатив?

У меня почти нет танцевальных кусков под речитатив, их гораздо больше у Ивана. Но мы привыкли танцевать на сцене с текстом, а на репетициях у нас только запись музыки, без текста. И нам уже не хватает текста . Артист – на то и артист, должен приспосабливаться к обстоятельствам. Если такая задача поставлена, что надо танцевать не под музыку, а под текст – его задача сориентироваться и сделать это под текст. Такая у нас работа.

В заключение, как считаете, почему такая форма балета была использована сегодня?

Мне кажется, наш театр уникален тем, что мы ставим такие необычные спектакли. Мы берем классическую основу, но пытаемся ее переформулировать на современный лад. Поэтому у нас вместо сказителей – рэперы, Наум Блик и Александр T-Bass. Сейчас приходит много молодых людей в театр, и эти люди готовы к экспериментам. И этот эксперимент мы должны им показать. Нормально, что есть люди, которым нравится и которым не нравится. Во все времена спорили об искусстве. Но мне кажется, это и есть наша цель – спорить, разговаривать, размышлять, что-то находить.

Автор: Виктория Герберг
Источник

Как танцевать Жемчужину и Царь-девицу

Вас номинировали на «Золотую маску» за роль Жемчужины. Вы также дебютируете в партии Царь-девицы. Расскажите, пожалуйста, чем отличаются эти две партии для вас? По характеру, по хореографии?

Дебют уже состоялся в декабре. С артистической точки зрения, считаю, что обе партии достойны внимания и равноценны.

Текст Царь-девицы разбросан на все три акта: много монологов, дуэты — нагрузка распределена. А Жемчужина очень сконцентрирована. Она не менее сложная. Ее партия «выдается» здесь и сейчас, за короткое время. Царь-девица – это собирательный образ по хореографическому тексту. Монологи делал Слава [Вячеслав Самодуров — прим. ред], Антон Пимонов ставил па-де-де в конце, в третьем акте. Для партии Жемчужины из классического наследия взяли вариации и коду. Адажио Слава сделал полностью сам. 

Царь-девица — более свободная по манере, в ней есть характер. А Жемчужина как персонаж — практически безликая, передаёт настроение. Иногда, когда танцуешь классическую лексику, становится скучно, и тогда начинаешь придумывать внутреннее состояние, чтобы наполнить себя. Как правило, это проявляется и в движениях тоже. Я для себя Жемчужину представляю так – немного капризная, миролюбивая, любопытная, разглядывающая, не замыкающаяся на себе.

Как строилась работа с хореографами, с Вячеславом Самодуровым и Антоном Пимоновым? Вы же репетировала около двух лет?

Это самая привычная для артиста работа. Артисту свойственно принимать лексику каждого постановщика.

О репетициях во время локдауна

«Конёк-горбунок» давно готовился к выходу. Премьера задержалась из-за пандемии и необходимости искать финансирование. Расскажите, пожалуйста, как вы провели 2020-2021 годы как артист? Как поддерживали форму во время самоизоляции? Занимались ли дистанционно? Какие решения для себя нашли?

Мы занимались, думаю, как и все театры, по видеосвязи. Нам давали урок, а мы тренировались, держась за все, что более-менее устойчиво стоит в квартире, вроде комода или шкафа.

Вообще период самоизоляции мне показался прекрасным, благодаря тому, что произошло семейное единение. А вот творчески было очень сложно. Все-таки артист без зала и без театра – не артист. Просто гимнастика, фитнес дома. Даже на 50% форму поддерживать не получается. Когда нас начали выпускать в залы, сначала группами до пяти человек, потом больше, мы начали понимать, насколько ценно нахождение у станка именно в зале.

Следили ли вы за тем, как театр собирает финансирование для «Конька-горбунка» на краудфандинговой платформе? Удивились ли поддержке зрителей?

Пристально не следила. Но меня всегда восхищает поддержка зрителей, потому что кажется, что они ничего нам не должны. Это мы их вдохновляем. Когда есть поддержка – это, естественно, очень греет. Когда чувствуешь, что ты не один, и что вне театра тебя кто-то любит.

Какая часть балета «Конёк-горбунок» вдохновляет вас больше всего? Музыкой, хореографией, визуально. Расскажите, пожалуйста, о своем любимом моменте.

Может, это нескромно, но мне очень нравится дуэт Океана и Жемчужина – это и есть жемчужина спектакля. Очень красивый получился дуэт. И музыка такая широкая, заполняющая собой все и пронизывающая тело. И хореография прекрасная. Мне кажется – это центр. Помимо этого, музыкально и визуально меня воодушевляют русский танец в третьем акте и финал. Часто после своей партии я стою за кулисами и наслаждаюсь ими.

Было ли вам сложно танцевать под рэп?

Ритм – это своеобразная музыка. У человека двигающегося всегда есть внутри свой ритм. Даже если не будет мелодии, человек своим движением будет ее создавать. Рэп тоже создает мелодию. Нет сложности.

О Екатеринбурге и работе в двух труппах

Вы учились и закончили Пермское хореографическое училище. Расскажите, пожалуйста, как вы начали сотрудничество с Урал Балетом?

После училища я работала в Челябинском театре [оперы и балета — прим ред.]. Там я начинала набирать репертуар и проработала четыре с половиной года. Я всегда мечтала танцевать и классику, и современный танец, а в Челябинске шла только классика. Мне хотелось находится в той труппе, которая соединяет всё это.

В Екатеринбург я поехала по приглашению театра. На тот момент здесь тоже шли классические спектакли, но в городе была и по-прежнему есть труппа современного танца Олега Алексеевича Петрова [ТанцТеатр — прим. ред.]. Я приехала в Екатеринбург в 2009 году, и в первые два года я совмещала работу в двух театрах. Одно другому не мешало.

В 2011 году в Екатеринбург приехал Слава Самодуров и сразу стал работать над спектаклем «Amore buffo». Как-то все получилось естественно. Он дал новую нотку современной хореографии. Он приглашал хореографов, артистов из Европы, старался нам очень многое показать, со всем познакомить. Внедрить нас в другой мир, сделать труппу универсальной. Это не всегда легко получалось, но было жутко интересно. Мне стало не нужно совмещать работу в двух театрах. Творческий аппетит был удовлетворен в одном.

Как вы считаете, почему форма рэп-балета была использована сегодня?

Сейчас во всем мире идет поиск. Нет рамок, нет определенного направления. Это эксперимент. Синтез классического репертуара, рэпа и народных танцев – смелое решение. Сейчас публика готова это воспринять — как раз та, которая подрастает. Наши будущие зрители, которые только-только начинают ходить в театры. Если начать с такого легкого спектакля, как «Конёк-горбунок», можно понять, что тебе нравится и приходить в театр снова.

Автор: Виктория Герберг
Источник